Ходить к психологу и «залечивать» травмы сегодня модно. Принято считать, что травма — это давняя история родом из детства, которая мешает жить здесь и сейчас: не даёт поверить в себя, строить отношения, выступать на публике. Мы избегаем, выбираем профессию поскромнее — и многое теряем. Но так ли однозначно плоха травма? Об этом мы поговорили с клиническим психологом, специалистом по переработке травматического опыта Гульнарой Еналиевой.

— Гульнара, складывается ощущение, что травма — это однозначно плохо. А вы предлагаете поговорить о том, как обратить её себе на пользу. Как так?

— Я работаю с лицами, принимающими решения, с предпринимателями. И вижу, что большие деньги, власть, доступ к ресурсам, даже признание нередко достигаются за счёт травм. Например, человек был подавлен в детстве, ему хотелось доказать — и он идёт и доказывает. Это компенсация.

Бизнес-психологи часто решают, нужно ли эту травму вообще убирать. Если провокативно раскачать клиента, можно за счёт травмы «дать газу» и довести его до цели. Будет ли он в этот момент счастлив? Не всегда. Но цель будет достигнута. Добавить силу за счёт травмы, естественно, можно.

А эти замечательные истории, когда в школе был буллинг или человек был слабаком, ничем особо не выделялся, а потом вырос, накачал бицепсы и стал человеком власти. Или решил доказать, что он сверхчеловек, — отсюда нарциссизм. Это всё в ту же копилку.

— То есть не так уж это и плохо?

— Посмотрите на шоу-бизнес. Я не уверена, что там много успеха за счёт здорового раскрытия, здорового творчества. Человек всегда хочет достичь высот, быть выше и лучше остальных. Наверное, за счёт травм. Но утверждать за всех я не могу.

— С какими травмами люди чаще всего приходят к психологу? И могут ли они сами их сформулировать — или приходится «рыть и добывать»?

— Лёгкий случай — когда человек говорит: «У меня была травма, я хочу её вылечить, вот она здесь закопана». Это самое простое, потому что в методе, которым я работаю, клиенту даже не обязательно подробно рассказывать о случившемся. Есть протокол, по которому мы идём, и снижаем эмоциональный заряд — например, с десяти баллов до единицы или до нуля. А потом переводим этот опыт из дезадаптивной памяти в адаптивную.

— Требуется пояснение. Что такое дезадаптивная и адаптивная память?

— Наша психика вообще создана для того, чтобы перерабатывать стресс. Доисторический человек встречал льва, убегал — и потом спокойно это перерабатывал, потому что гормон стресса, кортизол, утилизировался, пока он бежал.

Или вот лань убегает от тигра. У неё вырабатываются норадреналин, адреналин, кортизол. Психика и тело неразрывны: вся система работает на то, чтобы сбежать. Если сбежать не удаётся, срабатывает инстинкт замирания — «бей, беги, замри». Лань замирает, тигр отворачивается, она снова набирает адреналин и бежит в своё стадо. И заметьте: в стаде она не успокаивается сразу и не садится рассказывать, как бежала от тигра. Она сутками блеет. Если видели, как на Курбан-байрам режут барана, — видно, как у него трясутся мышцы. Это выходят адреналин и кортизол. Пока животное не выпустит весь этот пар, не «отблеет», оно не успокаивается. И делает это в стаде, а не где-то в лесу, — потому что стадо и есть безопасная среда.

А что делают люди, когда случается стресс? Они его трамбуют. Делают лицо благополучного человека, выпивают, уходят в шопоголизм, ищут другую разрядку. Чем хороша разговорная терапия? Тем, что в момент стресса ты можешь пойти и проговорить его в безопасной среде, и стресса становится меньше.

— Но мы ведь не можем, как тот доисторический человек, убежать или подраться.

— Да, и стресса у нас сегодня гораздо больше. Мы уже встаём напряжёнными: будильник прозвенел, а я не успеваю. Дети в школу, а как у меня карьера, как отношения, как я выгляжу, почему у меня до сих пор нет миллиарда… Да даже элементарно: заведётся ли машина, сколько баллов пробки на той дороге, по которой я сейчас поеду. Когда мы вообще не в стрессе?

Весь этот день перерабатывается ночью, во сне. В фазе медленного сна идёт консолидация памяти — мы воспроизводим всё, что произошло. В фазе быстрого сна новый опыт встраивается в тот, что уже был наработан. Но если событие из ряда вон выходящее, да ещё наложились какие-то стрессовые моменты, гиппокамп не выдерживает и не перерабатывает его. Это как если в мельницу попал крупный булыжник — и его выкинуло.

— Что это может быть за событие?

— Например, изнасилование. Но не обязательно что-то настолько страшное. Накричала мама. Не забрали из садика. Уволили с работы. Травма может случиться не только в детстве. У нас есть убеждение, что все травмы тянутся оттуда и виноваты папа с мамой. Да при чём тут папа с мамой? Чуть не утонул. Потерялся. В школе случайно заперли на ночь — не заметили. Теракт. Голод. Очень многие события бывают страшными, шокирующими, нестандартными, и очень многие люди с ними не справляются.

И этот булыжник выбрасывается в дезадаптивный «контейнер». А потом управляет всей твоей жизнью: фоновая тревога, стресс, плюс из этого контейнера постоянно идёт импульс.

Например, человек однажды чуть не утонул. Теперь он побаивается воды. Лежит в отпуске на берегу моря — даже не в воде, — а фоновая тревога всё равно есть: «Ну, не я утону, так за ребёнком буду повнимательнее смотреть».

— А со временем это может пройти само?

— Бывает, что человек попадает в безопасную среду: нетоксичные отношения на работе, нетоксичные отношения дома, начинается мирная жизнь. И через какое-то время — я называю такие сроки, как пять-шесть лет, а не две недели в отпуске, — он начинает во сне перерабатывать эти травмирующие события. Но я могу назвать и большие сроки. Люди ходят с травмами по 50 лет, иногда всю жизнь, и умирают с ними. Я не видела ни одной старушки, которая прыгала бы и плясала, как ребёнок.

Ребёнок беззаботный, он ещё ничего не познал, у него ничего не случалось. Он радуется солнцу, радуется веточкам. А взрослые так радоваться не умеют, потому что они уже нагружены. Их дезадаптивная память выдаёт тревожные сигналы.

В мозге есть амигдала. Допустим, негативное событие произошло осенью, и триггером стали жёлтые листья. Человек идёт по улице, с ним ничего не происходит, а амигдала включает пожарную тревогу. Выделяются те же кортизол, адреналин, норадреналин — и страдает качество жизни.

Вот что важно запомнить: психотерапия направлена не на то, чтобы поговорить. Многие не понимают, зачем нужны психологи. Психологи и психотерапевты нужны, чтобы повысить ваше качество жизни.

— Что меняется у человека, который проработал травму?

— Раскрываются его возможности. Он боялся сцены — поработали, больше не боится.

Или у человека в родительской семье были конфликты, он это видел. И даже не подозревает, что, когда рядом жена, всплывают эти триггеры. Он их не осознаёт — просто считает её какой-то неправильной, агрессивной. А она может быть совсем не агрессивной. Говорит обычные вещи, в я-сообщениях, в нейтральной форме, как учат психологи: «Когда ты делаешь так-то, я чувствую себя так-то». Идеальная постановка. А он всё равно закипает. Она говорит: «У нас недостаточно денег», — а он закипает.

Все моменты, когда вы чувствуете, что реагируете неадекватно, — это точно травма. Это сигнал. Или когда неадекватно реагирует другой человек: ты вроде ничего такого не сказал, а он прямо «нагрелся».

Недавно у меня был такой случай на бизнес-разборе. Я сказала, что на эту сумму жить сложно, нужно повышать доход. Человек сошёл с рельсов: кричал, бесновался. А потом оказалось, что я стала триггером: до этого у него был тяжёлый развод как раз из-за денег. И что лучше — избегать отношений с женщинами или всё-таки вылечить эту травму и быть свободным в отношениях? Выражать свою любовь, не бояться своего партнёра, относиться к ситуации здорово, а не тащить за собой груз этих булыжников?

— Выбираем второй вариант. Но как это делается? Нужно через «не хочу», через страх снова залезать в ту ситуацию, которая травмировала?

— А зачем? Во-первых, ты погружаешь себя в ещё более стрессовое состояние — откуда тут возьмётся сила? Во-вторых, возможна ретравматизация.

Самое ложное убеждение, которое сейчас транслируется в инфополе, — что нужно вспомнить событие и «перепрожить» его. И вроде бы всё окей. Ты всё понимаешь: что отец был алкоголиком, не следил за собой, не мог с этим справиться. Ты принял и простил людей, которые тебе навредили. А триггеры-то остались.

Вот, например, у меня был страх ездить за рулём. Я всё понимаю: я жива, ничего со мной не случилось. Но всё равно панически боюсь садиться за руль.

Разговорная терапия — гештальт, психоанализ, разные подходы — это всё хорошо. Это всё для того, чтобы адаптироваться: понять ситуацию и изменить поведение в сторону успеха. Но там, где дезадаптивная память, разговорная терапия вообще не помогает. Да, ты понял, что тебя изнасиловали, — а дальше что? Да, ты понял, что был теракт, — а дальше что? Дальше как раз нужна реконсолидация памяти.

— Как проходит такая работа?

— Самое сложное для терапевта — найти корень симптома. Допустим, симптом — высокое давление. Когда это началось? Человек не помнит: когда-то померил, а оно высокое. А оказывается, началось во время свадьбы. А ещё раньше на него наорала мама. А ещё раньше его отшлёпали за то, что принёс из школы двойку. Как эти события связаны? Для этого есть каскадный анализ: мы идём к корню, и каждое событие нужно прорабатывать. Если корневое событие не проработано, оно всё равно будет «фонить» — меньше, но будет.

Когда мы заходим в терапию, мы фиксируем несколько показателей. В том числе когницию — мысль, которая сопровождает триггер. Допустим, триггер — осень. Человек говорит: «Не хочу жить» или «Всё плохо». Я спрашиваю: «А когда вы в последний раз чувствовали подобное?» — «Прошлой осенью». — «А до этого? А до этого?» — «А было одно событие: меня бросил парень. Осенью». И вот наложилось: любая осень теперь связана с потерей, с неопределённостью. Хотя всё давно прошло, человек сто раз женат или замужем, ему сорок лет.

Потом я спрашиваю, какой там уровень напряжения. Напряжение бывает такое, что мы иногда ставим тазики — человека тошнит. Мы привыкли разделять психику и тело. А что делает организм перед опасностью? Избавляется от лишнего: тошнота, рвота, понос. Чтобы бежать, нужно быть максимально лёгким. Это нормальная физиология и вообще норма для терапии.

При этом человек не хочет туда погружаться. Ему очень трудно признать, что причиной было именно это событие. Он говорит: «Это не то, давайте лучше про папу с мамой» — там как-то проще. Но есть много «красных флагов», по которым понимаешь: вот оно.

Человек оценивает интенсивность эмоций по шкале от одного до десяти — допустим, на десять. Наша задача — снизить её, возможно, поменять картинку. Можно проработать настолько, что у человека изменится картинка прошлого.

И самое важное: для психотерапевта не существует прошлого, настоящего и будущего. Травма тянется через всю вашу жизнь. Если вы чувствуете это сегодня, вы будете чувствовать это и в будущем — пока не уберёте триггер. Это коридор сегодняшнего дня.

— Есть ли способы самопомощи? Или это очень сложная материя и без специалиста не обойтись?

— Медитация не помогает.

— Не помогает? Ничего себе!

— Медитация, дыхание по квадрату помогают просто успокоиться, уйти от триггера. Ушли — но проблему не решили. Реагировать вы будете так же.

Не помогает и идти в страх, если ты травмирован. Если не травмирован — помогает: гиппокамп переработает событие, уложит его в адаптивную память, и человек поймёт: «О, стоять на сцене, оказывается, не страшно». Но если была травма, ты выходишь на сцену — и снова понос, снова рвота, снова трясёт и снова не хочется. Сколько бы раз ты туда ни выходил.

— Значит, всё-таки нужен специалист?

— Конечно. А дыхание по квадрату и медитация — это просто временное решение.